На каждого Кая – найдётся Герда –
и, за руку взяв, отведёт домой.
Поскольку, уж если ты вырос в гетто,
оно прямо в ухо твердит: "Ты мой!"
на протяжении жизни целой,-
тебе не вырваться, не уйти –
и детский опыт, кирпич бесценный,
до самой смерти в себе нести.
Но там – не оглядываясь на потцев,
задумаешься: а того ль хотел?
...Ну да, жизнь – это всего лишь способ
существованья белковых тел,-
и всё-таки... всё-таки – я не хочу так!
Ну, где ж хоть ничтожное волшебство?
Ведь было ж хоть что-нибудь в ней от чуда?
...И разум признается: "Ничего".
Ну, это всё в будущем, а пока что –
ты ищешь и способы, чтоб забыть,
какая в основе тебя какашка.
И люди вытягивают зобы,
следя за успехами за твоими! –
и силу витальную пьёт дренаж
и взглядов, и шёпотов... Шепчут имя –
и взгляд приговаривает: "Ты наш!"...
А где-то – путая право-лево
от бесперспективности и тоски,
гуляет бесснежная кололева,
пинает рассеянно слов куски.
...Хрупка надежда – и шанс обманчив:
душа вся вложена – в ерунду!
...Один нашёлся достойный мальчик –
и тот не смог победить среду.
...А ты уж, хороший мой гусь, не крякай,-
а то подстрелят из-за кустов.
За то, что мы терпим свой верный якорь,
никто нам подыгрывать не готов;
ни папина дочь не предложит танца,
ни папа – работу... Умён, учён,
ты всю свою жизнь обречён пытаться –
и всё же не стать королём ни в чём.
Ну, впрочем, топ-менеджер – тоже не плохо ведь:
может, хоть что-то дадут решать!
...И всё ж – обречён ты кусать свой локоть,
а якорь – тебе обречён мешать.
За то, что в квартальчике, где ты вырос,
виктимность в воздухе растворена.
За то, что впитала твой дух стена,
возле которой вы все резвились.
...А у королевы той – низкий вырез...
Зато у всего – высока цена...
Благородный дикарь подарил тебебусы,
ты ушла примерять их за колонну, мой друг,-
заодно, как я понял, и переобуться,
раз в поход я собрался, твой милый мальбрук.
На тебе из одежды – лишь тонкий слой масла,
не считая сандалий и браслетов ножных:
благородные – спортом должны заниматься,-
потому ты и дышишь всем телом. Заныв,
возвещают тягуче невидимки-виолы,
что сейчас выступаем. На меня обопрись,
моя полная лань, моя резкая рысь,-
прямо на руку, да,- чтобы я тебя вёл ей,
а с другой стороны – наш хозяин, наш принц.
Вышло так, что посол я очень древней державы –
много более мощной, чем этот анклав.
Мои дряблые члены все от родинок ржавы.
Я веду мою милую, с понтом наклав
на крикливую роскошь их дикарского рая,
на тропически пышных ухаживаний
драгоценную цепь! – свежесть пальм выбирая,-
но... везде алой пыли суха лжеваниль.
Принц бесстрастен со мной, а с тобою – галантен;
он давно покорил твоё сердце своей
тихой лестью, что стелет – всех мягче полотен
и длиннее всех мантий... О лжи акварель!
Я-то знаю: как только подойдём мы к воротцам
парка влажного – золоторотцам-ловцам
принц прикажет разделаться с инородцем,
в чью жену он, как в ножны, нежный, словно лавсан,
всё вложил, что нашёл в себе – взяв и от этих
смутных импульсов зверя, и немного от тех
недопонятых этик-эстетик-синтетик,
привнесённых державой моей... И, одев
тебя в кожух своей же медно-бронзовой кожи
и опутав тебя, как лианой, собой,
он тебе объяснит, что вы очень похожи –
и заплатит тебе за обиду и боль,
причинённые мне! – полновесной натурой –
так, что ты, тренированная не мной,-
даже ты! – будешь с некоторой натугой
жадно-жарко стонать в почивальне дневной...
Быль течёт понемножку, словно тёплая смазка,-
неразумно сердиться, унизительно ждать.
...И действительно, милая моя ты гимнастка,-
почему же должна ты безмолвно страдать
среди труб экзотических хриплого лая,
среди отсветов пламени – с жадным сердцем в груди –
не имея – и всё же исступлённо желая!
А Москва за окном приближается к январю.
У меня здесь — люди, с которыми я говорю.
Даже люди, которые могут сводить к врачу.
Только нет людей, с которыми я — молчу.
Чтобы просто — входили, бросали на табурет
Полушубок и шапку, или — пальто и берет,
Проходили на кухню, не думая о еде,
И сочувствовали бы какой-нибудь ерунде.
Здесь есть люди, которые гладят по волосам,
Распинаясь о том, как мне не идёт коса.
Даже те, которые скажут — стригись под ноль!
Только нет людей, которым не всё равно.
А ведь было подружек — как птиц за окном зимой.
Хоть одна бы осталась, Господи, Боже мой!
Но одна была остроумна, вторая — мила.
И — одна улетела в Лондон, другая в Милан.
Но остались люди. И с ними мне есть, о чём
говорить. Пусть — нельзя облокачиваться плечом,
пусть — плевать им всем на меня. Но — они сильны,
И они меня терпят,
пока хватает слюны.
А мы рвали когда-то ромашки в клочья.
Именами бредили наши парты.
И продрогших, темно-зеленой ночью
нас пугали ветвистые тропы в парке.
А от страха становишься беззастенчив.
Всё не так, мы мечтались себе другими –
оказалось, томительней нет страстей, чем
целоваться сквозь дикую аллергию.
На разврат, как на подвиги, шли бок о бок;
в остальном нас клинило прежним клином –
и казалось, мы предали тех, кто робок,
чьи проблемы решать у ручьев калинам.
И никак не мешало любви до гроба –
здравствуй, кроличья верность, невинность лисья –
вычислять и грезить, кого еще бы.
Ты бы тоже ревела, проговорись я.
И забавно теперь, когда все другое,
вспоминать, как еще-нелегально-спьяну
мне приснились Милошевич и Ругова –
и я знал, что ругаться с тобой не стану.
Ты в числе моих любимых, -
что мне делать на земле,
если ветер выдувает
из под ног моих тропу,
если молча мерзнут губы,
если ангел на игле, -
отзовись! -
неразглашенье
запечатало строку.
Ты в числе моих любимых,
уменьшается число.
Для меня все меньше женщин,
я для них – одни глаза.
Поворачивают сутки
в сердце старое сверло,
я убрал со стен картины
и расставил образа.
Жизнь умна и многослойна,
умножает этажи
через спальни и подвалы
увлекает на чердак.
Содрогнись - над крышей небо
разрывает рубежи
и как в пропасть низвергает
ни за что и просто так.
Я в тебя влюблена, точно вплавлена в чернёное серебро, -
Ювелирно судьба кружевная по овалу обожжена,
И губами соприкоснёмся вот там, на спуске в метро,
Где жетон из кармана выпадет, обрушится тишина,
И рывками ленты иззубренной, и дорогой кардиограмм,
Это нежность выходит горлом, ярко-алая, горяча,
Нас голубит сквозняк прогретый, мы легки по любым ветрам,
Это нежность волной солёной, не дозваться вовек врача,
Проплывают мимо светильники, чудо-рыбы глубоких вод,
Это мир под большим давлением, ненадёжен наш батискаф,
Это жарко плетётся кружево, невесомое волшебство,
И жетон из кармана выпадет, поцелуй коснётся виска...
***
шла Саша по шоссе и сосала сушку
шла Саша по шоссе грея телом нательный крестик
и ладанку с частицей мощей святого Стефана
шла Саша по шоссе мимо шуршали шины
незнакомые тормозили рядом предлагали подбросить
не за так но не слишком настойчиво то ли крестик
помогал то ли дюжий ангел-хранитель за правым плечиком
шла Саша по шоссе из питера в выборг
сбежав от злой мачехи и ее вредных дочек
препоясавшись полынью по голому телу под майкой
как учила мама когда еще была мама
шла Саша по шоссе в короткой стрижке седые прядки
девятнадцати лет пережить предпоследний и предпредпоследний
страх от такого смеется и мужики седеют
шла Саша по шоссе и что-то в уме считала
на лето найду работу сниму квартиру
тётка и слова не скажет но у нее же
своих четверо в полуторке куда еще
шла Саша по шоссе камо грядеши Саша
спрашивал временами дюжий ангел за правым плечиком
отвечала а осенью восстановлюсь в институте
попробую выбить комнату в общаге будет трудно
но мне сказали под кого надо лечь надо лягу
потом замолю дюжий грустно качал кудрями и
какое-то время они шагали молча
шла Саша по шоссе а следом угрюмый ангел
препоясавшийся как муж а всё мальчик
ножом по сердцу думал он ножом по сердцу
ты мне будешь брат я тебе сестра она говорила
ну что я что я что я мог ей ответить
***
Пестрыми перьями путь их был усеян.
Летали над ними орлы и ангелы, теряли перья, лысели,
а они всё шли - разбойник, блудная девка без роду-племени,
чернц, моряк и кто-то еще, не разглядеть в этакой темени;
а темень густела, ветер крепчал, перья падали
под ноги, тихо-тихо, скрадывали шаги, скрадывали;
валились по обе стороны дороги орлы и ангелы,
их оставляли в покое - лежачих не трогают
а эти пятеро шли: бандит, матрос, проститутка, инок
и кто-то еще - башмаки сносили, пустые котомки скинули,
изломали посохи... вериги, цепи, кольца изъела ржа, сточил ветер,
а шкуры не одолел, не одолел шкуры-то, так-то!
вырывалась из под пяток земля, кружилась, насаженная на вертел ;
им казалось - это их шатает и кружит с голоду и устатку:
встретится кто, поднесет хлеба и ангела за трапезой в спину;
с утра пол-краюхи, в обед еще половину,
а ужинать у нас не принято, уж извините
Мир ти, говорил разбойник, стряхивая крошки с ладони,
и духови твоему, добавлял моряк взамен привычной брани
блудница шептала четырнадцатый псалом: "поступающий так
не поколеблется вовек"; согласно молчал монах,
а пятый кивал: аминь! а когда - amen
падали ангелы, хлеба претворялись в камень,
под каждым камнем таилась змея, пять тысяч скормили рыбам,
бесы терзали свиней, язык немого пел о смерти,
скрытое от мудрецов открывалось младенцам,
ясноглазые, беловолосые, а проще - седые,
они не плакали даже на первом вдохе,
и не было уже никого, кто сказал бы: всё в порядке,
так и должно быть, всё верно, не надо бояться
пятеро тихо ступали по мягким перьям;
"в чем застану, в том и сужу" - пусть застанет в дороге
назови меня джонатан будет мне домом пригород
твоего стального дымного злого города
у нас будет комната капли дождя за шиворот
бесконечные ведра тряпки и чувство холода
над моей кроватью пятна извечной сырости
под моей кроватью книги о мегаполисе
ты мне будешь петь говорить кем я должен вырасти
а я буду верить не слыша распада в голосе
а потом ты уйдешь из мира в потоке грохота
в эпицентре города в самом его Везувии
и на долгое время сожмется до точки комната
моего одиночества тихого и безумного
а когда будет скошено выжжено перемолото
я конечно вырасту жизнь прожигая весело
назови меня джонатан хилый ребенок джонатан
человек лелеющий хрупкое равновесие
Закат пылает, гляди, гляди,
уже неважно, что впереди,
уже неважно, что под рукой,
такой закат, непокой такой,
и небо взрезано, как ножом,
инверсионным; и виражом
асфальту скулы уже свело,
закат стучится в стекло, в стекло,
закат пульсирует - точка, ти-
ре, от окон не отойти,
уже просеяны облака,
закат пульсирует у виска,
такой тоскою, почти бедой,
и ледяною живой водой,
вот тем и живы, не зря, не зря,
и гаснет золото декабря.
Изготовлено с помощью настоящей губной помады и лака для ногтей волшебниками из студии
"Web-техника". Также использованы чудесные рисунки художника Дина Игла, придумавшего блондику Мэнди, с которой мы - одно лицо.
В этом блоге тексты не публикуются, а перепечатываются с обязательной ссылкой на первоисточник. Предлагайте свои тексты в моём живом журнале!
blondy_mandy.
